- Маланья Петровна, мне мальчишки рассказали, вот, мол, у Васильевых сын приехал.

Она не смотрела на Вилли. На стол. На оконные занавески. На печь. Только не на него. Вилли понял: когда расплакалась мутер и он подумал, что случилось худшее из возможного, эта была большая ошибка. Худшее явилось минуту назад.

- Михалыч, давай-ка подмогни мне в сенях.

- Чегой-то?

- Давай, говорю, с погреба тяжесь подымешь.

- А-а, ну как же…

Оба они, едва сдерживая улыбки, вышли из горницы. Вот она, самая беда. Ох, как ему хотелось избежать объяснений… Не судьба.

«Я вам пишу, чего же боле…» Восемь безответных писем.

Катя хлопнула ресницами раз, другой и осмелилась посмотреть на него. Вилли отвел взгляд. Говорить, по большому счету, не о чем. Лишний разговор.

- Я ждала тебя, Ваня.

Три года назад он еще переписывался с Катей. Подумать только - какие-то сантименты по отношению к невежественной деревенской красотке, пропахшей потом и навозом на всю жизнь, до гробовой доски. Правда, она была очень хороша. Какая коса! А какая кожа! Просто чудо: нищая, грязная, тупая деревня еще может производить на свет подобных красавиц. К тому же Катя была умна. Если бы славянским женщинам позволялось ходить в школу, из нее легко получился бы врач или учитель. Или… да не важно. Катя - лучшее из всего, что здесь есть. Кроме самогона, разумеется.

Вилли вспомнил - не почувствовал, нет, через стол он не мог этого почувствовать, - а именно вспомнил запах ее волос.

- Между нами не может быть ничего общего. Запомни раз и навсегда.

- Ваня…

- Теперь меня зовут Вильгельм.

Ну. Слезы. Обвинения во всех грехах. Оскорбления. Завывания. Пощечины. Ну. Выдай по полной!

Катя отставила чай и молча поднялась. Сделала несколько шагов и лишь у двери, обернувшись, сказала:

- Вильгельма я не знаю.

Она выскочила наружу. Фатер и мутер явились в горницу с одинаково белыми лицами.