- Маланья! Мать! Ванька приехал!

- Да вижу я, старый…

Мутер наскоро вытирает ладони старым тряпьем и тоже лезет целоваться.

- Сыночка… сыночка… Как я тебя жалею.

Его передернуло от мерзкого слова «жалею».

- Что же ты письма-то не написал, сына? Мы ж не готовились. Пусто всё, стола толком не накроешь.

- Я тут проездом, папа.

- Соседей позовем! Расскажешь…

- У меня один час.

Мутер картинно уронила руки.

- Да как же это? Не по-людски… Всего-то час!

- Служба, мама.

Сейчас же произошло худшее из возможного. Красное, некрасивое лицо мутер затряслось, покатились слезы. Вилли не знал, как ему избавиться от чувства омерзения. К счастью, на помощь пришел фатер.

- Не дребезжи, Маланья! Ну, тетеря, тихо. Радуйся - хоть час у тебя. Щи, вроде, оставалися?

- Ой! Дак что ж это я… Как чумовая. Как беспамятная. Сейчас щец грибных. И огурчика. И чаек скипячу, сахарину, правда, нет.

- Ничего, мама. Не беда. Фатер заговорщицки подмигнул.

- Стара! Ты это… того.

- Чего?

- Ну… непонятливая стала.

- Да без сопливых знаю.

Бутыль самогона моментально очутилась на столе. Очень не хотелось просить их даже о малой малости, но придется. Иначе Ханс поедом съест.

- Папа… а… с собой?

Фатер заулыбался: хоть чем-то он нужен еще сыну, счастье какое! Глупцы. Если бы не требовалось оплатить счет Хансу, он бы и на минуту не зашел. Сразу отправился бы к тому месту.

- Найдется, сы на. Мать! И грибов ему сушеных дай. Поболе. Уродилось нынче…

- Да не надо мне, папа.

- Дай ему, дай, слышь, стара!

- Чай сама соображу.

- Ну вот и ладно.

Он зачерпнул горячих щей глиняной ложкой. Откусил хлеба. До чего дрянной хлеб! С чем они его тут мешают? С корой?

- Михалыч, глянь, какой красавец у нас. Какой мужик вымахал! Двадцать годков, а плечищи-то, плечищи!