«Опель» застрял в километре от деревни. Лужа, огромная, как плац гарнизонной гауптвахты, обступила машину со всех сторон. Впереди - топь, глубина. По бокам - хляби, не ведающие различия между водой и твердью. Позади - растворо-женная дорога, и по ней «опель» медленно-медленно пятится на сушу, пытаясь напугать грязевую стихию утробным рыком. - Ханс, не выдержит. Ханс прикусил губу, сощурил глаза. Ханс мертвой хваткой вцепился в баранку. Ханс не ответил. - Не выдержит, камрад!

- Заткнись.

И славянская грязь отпустила хорошую, на совесть сработанную немецкую машину.

- Что теперь, Вилли? Где твой деревенский самогон? Пассажир задумался. Да, самогон - единственное, что здесь умеют

делать как надо. И у него был один-единственный шанс уговорить Ханса подвезти его в эту глушь. Но вот не добрались они чуть-чуть, какой конфуз!

С другой стороны, Ханс не увидит всего этого, а значит, никому ничего не расскажет. Так даже лучше. В сущности, Вилли приготовился терпеть насмешки. Деревенщина. Колхозник сиволапый! То, зачем он сюда приехал, стоит малой толики терпения.

- Полчаса туда, полчаса обратно. Час там. Полтора в худшем случае. Потерпи.

Водитель кивнул.

Вилли вышел из машины. Моментально озябнув, поднял воротник. Поморщился: надраенные юфтевые сапоги ушли в грязь по голенище. На черных форменных штанах повисли капельки коричневой жижи.

Он медленно побрел, выбирая места помельче. За плечами в пустом ранце глухо тукала саперная лопатка.

- Эй! - крикнул ему в спину Ханс. - Эй!

- Что?

- Холодно. Вилли Васильев, литром ты не отделаешься.

- Не скули, будет тебе…

За взгорком открылась деревня. Года три назад он был здесь последний раз. Когда закончил Истринское реальное училище для народов 4-го класса и поступил на службу в ландмахт. Приехал на побывку, за три дня разругался со всеми вдрызг… Его бесили тогда люди, слова, движения, предметы. Но больше всего - запахи. Куда ни сунься, всюду вонь. Отвык…